Второй день размышляю над этим московским судебным приговором депутату Алексею Горинову. Этот человек сказал, что война — это война, и его за это отправили вчера в тюрьму на семь лет. Причём, как я понимаю, в приговоре буквально так и написано — называл войну войной, утверждал, что на войне могут гибнуть и, судя по всему, действительно гибнут дети. Именно в этом заключалась его вина. Суд счёл, что, поскольку употребление слова Война с недавних пор в России законодательно запрещено, то никакой войны по определению быть не может и в данный момент нет, а если что и есть, то нет никакой легальной возможности называть это войной, соответственно раз нет войны, нет и не может быть никакой гибели детей на этой войне, а утверждение обратного является вымыслом, или уголовно наказуемым фейком.
Всё мне это кажется очень интересным с антропологической, так сказать, точки зрения. То есть, за всем этим абсурдным и даже смешным на первый взгляд судебным крючкотворством вокруг запрещённого слова война скрывается довольно серьёзное и опасное вторжение в речь, речь разрушающее, своеобразная удавка, чреватая в дальнейшем повреждениями сознания. Человек существует только как часть речи, как часть в этом смысле целого, вне речи никакого человека нет, вне речи есть Маугли, но Маугли не человек, он человеческий детёныш, существо, которое похоже на человека, но ходит на четырёх лапах.
Человеческим существам, выросшим вне речи, вне слов, вне людей, очень редко удаётся обрести человеческое состояние. Когда мы, ну, или не мы, вдруг по какой-то причине запрещаем под страхом наказания какое-то слово, тем более, такое важное для человека, для всего его процесса мышления, знаковое слово «война», тем более, в ситуации, когда эта война со всей очевидностью идёт, криминализируем любое его использование, то мы автоматически делаем невозможным не только любое суждение собственно о войне, но и любое суждение, например, о мире, мир же является неотъемлемой частью понятия война, и наоборот. Мы, запрещая использование слова война, делаем невозможным суждение и о смерти, являющейся также частью войны, суждение о боли, и о страхе, и, наконец, суждение о самой жизни, война же не на жизнь, а на смерть, и т.д., то есть, один единственный(пока) запрет в речи порождает обвал, делает неописуемым, невозможным к суждению практически всё, что составляет жизнь человека. В качестве примера такого втягивания слов и понятий в эту воронку разрушения смыслов — недавняя история, когда какой-то человек, входя в метро, поднял над головой кредитную карту с надписью «Мир» (она так и называется), и его тут же арестовывают по подозрению в создании фейков о войне, которой не может быть
С разрушением речи неизбежно начинает разрушаться сознание. Почему? Да потому, что мы думаем словами. Осознаём и ежедневно воссоздаём себя и мир при помощи слов. Без этого мы перестаём быть людьми. Да, наверное можно как-то это всё обходить, ну, не знаю, мычать, кривляться, перемигиваться, использовать слова «но мы-то же с вами всё понимаем…», «ах, давайте не будем», но это всё ужимки последних людей, за которыми людей-то уже и нет. Оставаться здесь и сейчас человеком — это, в том числе, и называть войну войной. Человек — это усилие разумной обезьяны в речи. Убери речь — остаётся только обезьяна. Как-то так.
Источник
